Талантливая солистка со самоироничным юмором, скромной честностю и электрическими прыжками на сцене, Мария Буланова востребована в ролях как Мирта, Китри, Гамзатти и Шар-Птица. Недавно дали ее коронную ролю классического репертуара, Одетта-Одиллия, что намекает на ее путь к вершинам. Читайте об ее уникальном пути в Мариинский театр дальше. Английская версия этой статьи здесь.
Ваша семья не из мира балета, а как вы начинали танцевать?
Мои родители оба связаны с биологией: в моей семье никого не было даже из театральной сферы. Совершенно случайно получилось, что папа провел меня на Щелкунчик, под Новый год. Надо было дать маме время подготовиться к празднику, и она отправила нас на спектакль в Детской Школы Балета. Мне безумно понравилось. К моему счастью, школа оказалось рядом с домом. Спектакль давали дети, что меня очень заинтересовало. Я решила, будет здорово позаниматься. До этого я ходила на танцы, гимнастику, хоровое пение, различные кружки для общего развития. В итоге все свои занятия я променяла на балетную школу, о чем, в принципе, не жалею. Школа была необычна тем, что сценическая практика там была прямо с самых малых лет, – Исключительный вариант для частного дошкольного учебного заведения в то время – можно было не просто заниматься, а еще находиться на сцену.
Спустя четыре года я поступила в АРБ им. Вагановой, проучилась там один год, не слишком успешно, была отчислена и вернулась в свою школу, где и продолжала заниматься ещё несколько лет. Этот опыт, безусловно, очень полезный, имел определенный отпечаток в виде скоропалительных выводов о том, что я, наверно не подхожу для этой профессии, и сильно надеяться на благополучный результат не стоит.
В школе балета В. Курамшина я проучилась до 14 лет, и с в том возрасте с выбором профессии (если речь о балете), надо было срочно определяться. Поскольку мои родители оба из мира биологии, они много интересного рассказывали об этой профессии, и я думала, что пойду по их стопам. В связи с тем, что занятия балетом отнимали много времени, серьезно заниматься химией, биологией я не могла себе позволить. Уже поняла, что, наверное, время упущено, надо попробовать, и всё, что делала, сделать до конца, а если не получится, то спокойно идти и учиться.
Итак, в 14 лет я пошла опять на дополнительный набор в Вагановскую академию. К большому моему счастью меня приняли несмотря на то, что я была из частной школы и очень во многом отставала. За такой шанс не устану благодарить ректора Академии, это было огромное счастье для меня и моих родителей. На тот момент я понимала, что Мне нужно очень ответственно подойти к учёбе в Академии, потому что он сделал мне, незнакомой девочке с сомнительными перспективами, большой подарок.
Почему именно в 14 лет Вы решили туда?
Я стала взрослеть. Когда мне было 11 лет и нужно было идти в Академию, мне было непонятно, зачем. Если в моей балетной школе так весело, и мы выходим на сцену в спектаклях… А там нужно к станку вставать и делать tendu, и эта рутина мне казалась невыносимо скучной, а главное, непонятной. Конечно, я потом 10 раз пожалела об этом, когда нагоняла программу в более взрослом возрасте. Но не жалею сейчас, потому что какие-то уроки для себя все-таки усвоила. И потом, если бы я поступила туда, то не факт, что попала бы к Людмиле Валентиновне Ковалевой, которую я очень люблю.
Мне фантастически повезло, что она набирала класс в том году. Помню, Людмила Валентиновна посмотрела на меня и сказала: «Ну, глазки красивые, ну давай попробуем» – и взяла. И я 3 года у неё проучилась, потом пришла в театр…
Какие ощущения были в тот момент: вы на последних 3 курсах в Академии Вагановой, но как новый студент?
Сложно было мне, конечно, надо было догонять – но это моя проблема. Больше всего сложно было моим учителям, которым приходилось много времени на меня тратить. Потому что в школе, где училась до этого, не было уроков характерного, дуэтного, исторического танца. С характерным танцем было очень тяжело, потому что в этом предмете – специфические движения и координация. С классикой, честно говоря, было не легче, потому что какие-то движения я делать умела – просто была натаскана хорошо – но чтобы научиться именно двигаться правильно и красиво, плавно танцевать, с верной академической координацией, требовалось время и внимание. Надо было медленно «разжёвывать», как у нас говорят, каждое движение и объяснять на пальцах, чтобы я сначала поняла головой, как это делать, и потом пыталась приучить своё тело это делать. И это – время и нервы Людмилы Валентиновны, прежде всего. Самый сложный был первый год. Дальше было легче.
Было ощущение конкуренции?
В период нескольких месяцев у меня разбегались глаза, и я не поняла, за что хвататься. Для меня в тот момент о конкуренции никакой речи не шло, потому что я понимала, что я сильно отстаю. Людмила Валентиновна добивалась , чтобы мы сами учились анализировать, и часто мы учились друг у друга. Она указывала на кого-то и спрашивала: «Правильно или неправильно человек делает?» Поэтому чувство плеча у нас было сильно развито. Не знаю, можно ли назвать это конкуренцией или нет, но мы друг за другом очень внимательно следили. Опять же, Людмила Валентиновна всегда говорила: «Очень важно смотреть на товарищей и от товарищей тоже учиться». У нас довольно дружный класс был, и мы до сих пор общаемся.
У вас очень сильные прыжки и хорошо крутитесь. Сложно поверить, что это крупные моменты было для вас сложно в Академии.
Когда я поступила, я вращалась так же, как и сейчас. Может, даже лучше. Удачно сложилось, что вращаться учили нас довольно рано, когда не было ещё резких скачков в росте (с которыми чаще всего связаны большие трудности в координации), и, главное, не было страха. В 10 лет я уже хорошо вертелась. Мне кажется, легче научиться в том возрасте, Даже если посмотреть на наших фигуристов, осваиваются технику и потом пытаются ее удержать. Наверное, это легче, чем учиться во взрослом возрасте. Не уверена. Мои две замечательные коллеги, с которыми мы учились в одной школе в детстве, Ксения Жиганшина (Большом театр) и Лада Сартакова (Приморская сцена Мариинского театра), вращаются прекрасно, из чего я делаю вывод, что, наверное, наш педагог в школе правильно поступил.
На счет прыжков – это спасибо Людмиле Валентиновне. Я вообще думаю, у женщины прыжок – это во многом правильное применение координации, потому что мы не располагаем такой силой мышечной, как мужчины, и нам надо с умом подходить к этим вещам и выжимать максимум из той физики, которая нам дана. И этому Людмила Валентиновна учила серьезно и долго, она разбирала каждый момент, она заставляла нас смотреть записи взрослых артистов в замедленной перемотке, чтобы увидеть, в какой момент толчок происходит. Мне трудно сказать, не могу сравнить себя с кем-то, у кого другие данные, но совершенно точно прыжок – это от координации. Меня этому учили, и довольно долго.
Вы еще на связи с ней?
Да, еще на связи, мы довольно близки. Недавно была у нее в гостях по случаю ее юбилея, очень люблю ходить к ней на уроки, просто пообщаться, понаблюдать за учебным процессом и вспомнить, как это было.
Во время второго курса в Академии вы выступали на «Ваганова-при» (2016). Какой опыт это вам дал?
Конкурс был в октябре, и я не думала, что меня возьмут, но Людмила Валентиновна хотела, чтобы все попробовали. Сам процесс конкурсных выступлений для меня был не в новинку. Этот страх ни с чем несравним, когда выходишь именно на конкурс. На спектакль не так страшно выходить. Мне было понятно, что всё будет трястись – и коленки, и т.д. А подготовка… Мы работали над вариацией с Ковалёвой, это было здорово, мы прямо часа по 4 точно в день занимались, и когда это уже 1 на 1работает с тобой над вариацией, это совершенно другой опыт, нежели урок. Для многих это была первая работа над сольной партией. Я поняла, что чтобы что-нибудь получилось, надо сильно работать. Я тоже поняла, что первый год моего обучения Людмила Валентиновна меня жалела и берегла, а вот на конкурсе началась серьезная работа. И для меня был хороший шаг, чтобы я чуть-чуть поверила в свои силы. У меня остались фотографии, как мы с девочками стоим за сценой в Эрмитажном театре с испуганными глазами – смешно. Страх очень сближает, когда вы вместе чего-нибудь боитесь.
Вы думали попасть в Мариинский театр?
Я вообще не думала ни о Большом, ни о Мариинском. Моя судьба складывалась спонтанно. Долго я думала, идти на балет или не идти. И когда решила пойти, мне столько сиюминутных задач нужно было решать, чтобы просто удержаться в школе, чтобы догнать программу. Я даже на год вперед не смотрела, потому что столько всего надо было делать. Но мысли были: «Вряд ли вообще меня сюда возьмут», и думала лишь бы меня не отчисляли. Это, конечно, еще особенность юности, когда много эмоций, а рациональности недостает.
На выпускном году, когда нас начинали просматривать, я почему-то не относилась серьезно к этому, не знаю почему. Я понимала, что надо было хорошо сдать госэкзамен и хорошо танцевать на выпускных спектаклях. Дальше, когда появилась проблема выбора, я сильно озадачилась. Мне нужно было выбрать между Большим и Мариинским. И если о Мариинском я мало думала, то о Большом я вообще не думала, мне казалось, что это другая вселенная. В итоге решила остаться в Петербурге.
Но были просмотры…
Это тоже случилось внезапно! Я, к сожалению, сама об этом не думала. Ввиду того, что в комиссия на государственных экзаменах отбирают и приглашают на еще один просмотр здесь, в театре. Но мы поехали в Москву в честь юбилея Петипа, и Махар Хасанович Вазиев видел нас в Большом. Он посмотрел концерт и зашел еще на урок, и, собственно, это и был просмотр, но я не знала, что это будет. Он пригласил меня, получается, раньше, чем Мариинский. Это, конечно, мне сильно спутало карты, я не понимала, что делать. Не была готова к такому! И до последнего думала: «Пойду в Москву». Но репертуар здесь – самый лучший, который мог бы и быть, и для меня – родной. Естественно, Людмила Валентиновна и все педагоги в Академии на этом репертуаре жили и росли, и формировались, и мы на нем формировались, поэтому я особенно прикипела к этому театру. Но доля авантюризма была, я полностью не взвешивала все «за» и «против», понимала, что не смогу все просчитать. И я поняла, что делаю просто так, как мне хочется. Детский сад. Вся карьера у меня так. Забавно. Родители, конечно, подтолкнули меня определяться. Если бы не они, я, наверно, и в школу бы не решилась поступать второй раз.
Адаптация была нужна первый сезон в театре?
Конечно, адаптация требовалась, кому-то больше, кому-то меньше. Во-первых, надо было осваивать репертуар. Одно дело – смотреть в зрительном зале, совсем другое – учить и начинать танцевать. Это большой объем информации и работы и это всегда сложно. Непривычно было отсутствие занятий и уроков. Мы уже занимались непосредственно в репетиционном процессе. Но удачно сделано, что студенты выпускаются в конце июня, месяц работают, и потом уже в начале сезона выходят уже чуть-чуть адаптированные. Первые 3 недели до отпуска пытались понять, куда попали, и потом был отпуск, чтобы подучить что-то, что нам говорили, и прийти более или менее адекватными.
У вас собственный педагог есть?
Да, Елена Викторовна Евтеева. Мы с ней познакомились летом, когда я начинала работать в театре. У всех близкие отношения с педагогами классикой, и перейти в новые руки – серьезный шаг, надо привыкать друг к другу какое-то время.
Как она отличается от Ковалевой?
Начать стоит, в принципе, с того, что работа репетитора в театре отличается от работы педагога в школе. Первое время мне было, конечно, непривычно. Я думаю, что Людмила Валентиновна, наверно, холерик, она эмоциональная и громкая в зале, активная. Посыл и интонация в голосе очень считываются, особенно когда мы маленькие, и зачастую, мне кажется, в первую очередь дети чувствуют не смысл фразы, а её эмоциональный посыл. Вот это для меня в первую очередь было непривычно. Елена Викторовна очень интеллигентный, спокойный человек, однако дисциплина у нее в репетициях, возможно, строже даже, чем у Людмилы Валентиновны, а точнее сказать будет, просто немного другие правила. Словом, мне надо было взрослеть. Есть такая книга «Игры, в которые играют люди» Эрика Берна, очень её люблю, в ней описаны различные модели поведения людей в общении, и одна из таких моделей – «Взрослый со взрослым» (мы рационально и разумно решаем вопросы, которые надо решить, без эмоций). Мне кажется, такое общение выстраивала Елена Викторовна. А В школе, конечно, есть задача нас воспитать и подготовить к взрослой жизни.
У вас «высокие» роли как Мирта, но так же технические – Гамзатти, Китри. У вас есть emploi? Конечно, в балетном театре есть типаж и emploi , поэтому что смешно было бы сказать, что могу попробовать себя в Сильфиде, я, естественно, не подхожу. У меня есть определенные параметры, исходя из которых подбирается репертуар, под который я могу подходить. Естественно, я еще когда в школе училась, я с большим трепетом смотрела «Жизель» (Мирта) и «Баядерку» (Гамзатти). О Рубинах тогда я еще не думала, фантазии бы не хватило себя представить. Но вот – повезло. «Дон Кихот», конечно, хотела танцевать, но это так… Помню, что чаще всего включала «Баядерку», смотрела запись с Татьяной Геннадьевной Тереховой в партии Гамзатти. Людмила Валентиновна всегда говорила: «Открой глаза и посмотри!». Очень это полезно.
Многие высокие девушки любят адажио. Вам легче в аллегро или в адажио?
Однозначно аллегро. В сравнении с adagio прыжки это отдых для меня. Люди разные. Моя мама была очень мышечная, занималась плаванием в юности, и спустя много лет была очень крепкой физически. Может быть, мне повезло с мышцами, потому что рост, конечно, не особо способствует скорости движений (если речь об аллегро). Но адажио – для меня это кошмар, это ужасно, это не секрет.
Что-то изменилось после того, как Вы стали солистом, помимо ролей?
Меня перевели в солисты через полтора года после выпуска из школы, до этого, конечно, кордебалет. У нас была счастливая возможность попробовать себя в четверках, тройках, и заодно готовить сольные партии. Не могу сказать, что я блистала в кордебалете, увы, чаще я создавала проблемы коллегам и репетиторам, постоянно выбиваясь то из линии, то из ритма. Это очень тяжелая и сложная работа, кордебалет, и Я мало там проработала, поэтому фактически с переводом для меня не так много изменилось, но безусловно, я была очень рада продвижению.
Вы делаете кросс-тренинг? Во время карантина я делала различные интервальные и кардио тренировки. Позднее стала заниматься со спортивным доктором, вот уже пять лет с его советами и помощью работаю, чему очень рада. Очень Люблю пилатес, рядом с театром есть студия, что тоже очень удобно, хожу уже много лет периодически.
Надо следить за диетой? Да, это моя проблема, моя Achilles heel. Мальчики поднимают нас. Одно дело, когда можешь сама травмироваться, другое дело, когда ты можешь травмировать партнера. Я и так 1 метр 75 см. Я с детства знала, что надо будет следить за весом. Моя мама – наполовину армянка и наполовину азербайджанка. Бабуля была армянка, и дедушка – азербайджанец. Мамочка была крепкая, я во многом напоминаю её по фигуре.
Есть ли роль, которую вы бы хотели?
Стараюсь об этом не думать. В принципе, у меня со временем несколько изменилось представление о том, чего я хочу от профессии. Я давно об этом серьезно думаю и стараюсь смотреть не в сторону количества и разнообразия спектаклей, а в сторону того, что есть в моих спектаклях, хотя глупо было бы отрицать, расширение репертуара всегда радует. Но фундаментально не так важно, какие это спектакли, а значительно важнее, что я могу в этих спектаклях сделать. Любой спектакль, если взять, можно бесконечно долго анализировать и что-то новое для себя открывать каждый раз, вот это потрясающе. Я думаю, В любом виде искусства это так.
Вы бы вернули какой-нибудь балет в репертуар, который раньше шел или пока еще не шел? Я была бы счастлива, если бы в репертуар возвратились балета Джорджа Баланчина и один из любимейших моих спектаклей – «В Ночи» Джерома Роббинса, замечательный, тонкий спектакль. «Онегин» Кранко конечно тоже, мы в Академии все этот балет любили, ну это уже мечты.
Самая любимая часть вашей работы?
Мы все отчасти адреналиновые наркоманы, и очень радует, когда у меня получается сделать то, что я от себя требовала, или когда я в процессе, я какие-то цели для себя поставила на спектакле и на репетицию, и если у меня получается сделать, потом прихожу домой, и легко на душе. Вот это приятно. Не буду я врать, что каждое утро люблю прийти на урок, разогреваться и сделать адажио! Но стоит остаться без этой повседневной суеты, и становится тоскливо. И что касается спектаклей, во всем есть своя прелесть: и разложить грим, и начать делать грим, и разогреваться, и прийти на сцену за час до начала, когда никого нет, декорации уже поставлены и все готово, и осталось только, чтобы пришли люди, свет включился. Такие маленькие моменты, тоже в них счастье скрывается. Налить себе кофе, начать делать тон. Какие-то такие, не скажу ритуалы, но в ежедневной рутине есть своя прелесть.
Суеверия есть? Были очень долго: надо было надеть правый пуант обязательно первым, а левый – вторым, и много всякой глупости, о которой я сама зачем-то придумала. Но их стало слишком много, и в какой-то момент я поняла, что сойду с ума, если я все это буду исполнять. Они отвлекают от работы. Поняла, что никакого отношения к работе не имеют и надо заканчивать. Но я понимаю людей, которые это делают, и в какой-то мере это успокаивает. Во-первых, отвлекает от лишних мыслей, и во-вторых, добавляет какой-то упорядоченность или последовательность действий. Но когда это перебор, это уже нехорошо. Постучать по сцене, перекреститься, попрыгать – я перестала это делать, потому что поняла, что выгляжу как идиотка.
Вы верите в Бога? Думаю, что да. Но для меня религия всегда была как нравственный ориентир. Конечно, верю, но не называть себя «верующим человеком» не было бы корректно, скажем так, я на пути.
А в судьбу? Однозначно. Слишком много поворотов. Были такие вещи, которые иначе невозможно объяснить, чем как судьба.
Самая сложная часть вашей работы? Как и в жизни, не только артистов – быть честной с самой собой, не обмануть себя. Если обманывать себя, мы обманываем других. На сцене это допускать нельзя. На сцене мы как на ладони, нас разглядывают и видно всё – твои недостатки и грехи, и всё. Надо быть честной обязательно. Думаю, что веселила зрителей, надеюсь!
Были ли у вас курьезные случаи? О да! Это легенда. В балете «Сильфида» я – Эффи, невеста Джеймса. Так получилось, что я запнулась и упала прямо на… задниц во время кульминации первого акта, прямо по центру сцены. (из записи: выглядеть так, как на ровном месте). На самом деле, с мальчиком ногой столкнулись просто. Можно сказать, что это было случайность, я себя не особо винила. Но это, конечно, позорище, мне казалось, что это вечность длилось!
Что для вас означает Мариинский театр? Стараюсь думать так, чтобы… громко будет говорить «храм искусства», но он – определенное место, институт, который я очень уважаю и люблю, и очень рада, что я стала частью его и что он занимает очень большую часть в моей жизни. Конечно, я пришла сюда в 17 лет, и в то время это было для меня вся жизнь. Но мы взрослеем, и в какой-то момент я поняла, что это вредоносно, когда театр занимает всю твою жизнь, и вредно, прежде всего, для работы в театре, потому что чуть-чуть начинается неадекватное восприятие происходящего и неправильное понимание себя – что нужно развиваться все-таки сбалансированно, и в первую очередь для сцены это было бы полезно. Но, конечно, мы все любим театр, и без театра – это как без воды. Как родное. Часто говорю себе, что театр надо любить и уважать, не знаю, насколько это получается в действительности.
Есть ли совет для молодых людей, которые хотели бы заниматься балетом и стать профессиональными? Я не тот человек, который должен дать совет, потому что мой путь еще под большим вопросом! Но прежде всего – сил. Верить в себя, не обманывать себя и любить то, чем занимаетесь. Если по-настоящему это нравится и интересно, это всегда будет счастливый союз. Если же нет, то отпускать легко и идти за своей мечтой. Не делать трагедии из неудачи и слишком радоваться каким-то победам, потому что всё быстро меняется. А мамам – сил и терпения. Мама – это святое.
Есть ли мечта у вас?
Я всю жизнь стараюсь не смотреть в будущее и не загадывать. Может быть, это прозаично, но я стараюсь не мечтать ни о чем. Радуюсь, что есть сегодня, и надеюсь на хорошее завтра. Почему-то нет потребности.
Вы думаете, что балет будет жить дальше? Думаю, да. И ближайшие 100 лет проживет. Визуальное искусство и эстетическая составляющая всегда интересны людям. Потом у нас еще и музыкальный театр. Другой вопрос, как он будет развиваться и трансформироваться. На мой взгляд, мы сейчас в переломный момент, и надо смотреть, что происходит в мировых театрах, чтобы быть осведомленным и понимать ситуацию в полном обьеме. Куда стилистически пойдем в ближайшие 10 лет – это интересно посмотреть. Но традиции Петипа очень важны, должно быть место, где хранят эти спектакли, и пусть это место будет здесь, в Мариинском.
Фотографии из личного архива Марии Булановой.